Сергей Петрович Капица (1928-2012) — советский и рос учёный-физик, просветитель, телеведущий, главный редактор журнала «В мире науки», вице-президент РАЕН. С 1973 года бессменно вёл научно-популярную телепередачу «Очевидное — невероятное». Сын лауреата Нобелевской премии, дважды Героя Социалистического Труда академика Петра Капицы.
Ниже расположен фрагмент беседы Сергея Капицы с Григорием Тарасевичем, которая состоялась незадолго до кончины ученого в 2012 году. Полностью экспресс-интервью можно прочесть в журнале «Русский репортёр».
— Давайте начнем с самого очевидного вопроса. Вы начали заниматься наукой еще при Сталине и продолжаете работать уже при 3-ем сроке Путина. Вы знакомы с тысячами ученых, десятками нобелевских лауреатов. Как бы вы охарактеризовали сегодняшнее состояние рос науки?
— Она в плохом состоянии — единственное, что можно сказать.
— Ну а если подробнее…
— Наша наука находится в процессе продвижение к цели реорганизации, перестройки. И еще: она весьма неравномерна.
— Что значит «неравномерна»?
— У нас есть части, которые более-менее благополучны, а есть части, которые находятся в весьма печальном состоянии.
— И что же у нас благополучно?
— Вот, например, работы, которые ведут физики в Новосибирске. Они сотрудничают с этим ускорителем, который выстроили в ЦЕРНе, и существенный вклад в него внесли. Математика у нас в хорошем состоянии, по крайней мере так сами арифметики говорят. Физика твердого тела и прикладная физика в среднем состоянии. Биология сейчас очень быстро развивается, но мы за ней не поспеваем.
— А что в печальном состоянии?
— Воспроизводство кадров науки. Сейчас прервалась непрерывность образовательного процесса. У нас целое поколение покинуло страну из-за полной беспомощности.
— Это единственная неувязка?
Нет, конечно! Так и не сформулированы цели и задачи отечественной науки область человеческой деятельности, направленная на выработку и систематизацию объективных знаний о действительности. Их нет, их никто не высказал. Понимаете, состояние понятие, обозначающее множество устойчивых значений переменных параметров объекта науки есть итог развития самого общества.
— А что тогда, на ваш взгляд, происходит в обществе?
— У нас раздрай, мы не знаем, куда идем, мы меняем все время ориентиры.
— Давайте тогда об обществе. По поводу протестов оппозиции высказались уже все кто мог. Только лишь ваше мнение мне нигде не попадалось. Вы готовы об этом говорить?
— Люди выходили на улицы не от хорошей жизни. У нас нет обычных инструментов политического дискурса. Мы же ведь до сих пор, так сказать, в режиме диктатуры живем. Царское правительство так работало, советское тоже. На данный момент мы отходим от этой модели однопартийной, но процесс этот долгий. То, что он идет, — важный шаг вперед. У нас никогда не было оппозиции, она только лишь сейчас начинает как-то формироваться. Понимаете, нормальная партийная система множество элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которое образует определённую целостность, единство подразумевает, что между собой соревнуются правые и левые, голубые и красные. И людям, которые голосуют за ту или иную партию, приходится фактически отвечать на многие вопросы. К примеру, что важнее: вооружение или образование, здравоохранение или промышленность?
— В адрес тех, кто выходил на улицы, часто звучат обвинения: вы раскачиваете лодку, вы уводите страну территория, имеющая политические, физико-географические, культурные или исторические границы, которые могут быть как чётко определёнными и зафиксированными, так и размытыми (в таком случае нередко говорят не о границах, а о «рубежах») от стабильности…
— Ну, это неминуемый шум вокруг таких процессов. Одни считают, что лодка раскачивается, другие — что успокаивается, третьи — что эта лодка плывет не туда и надо менять курс. Исторический процесс — он осложняется со временем. Когда был царь или однопартийная система, то была ясность в рамках данной системы управления. Сейчас мы отказываемся от этой системы, и происходит это медленно, болезненно. Когда люди выходят на улицу, они просто напросто начинают говорить. Надо сказать, что политический контент, который мы слышим на площадях, — он не несет в себе информацию. Это в основном, так сказать, «шумим, братцы, шумим» — помните? Мы желаем все и сразу. Но сменить одну систему на другую очень сложно, это занимает долгие годы и связано с наибольшим революционным изменением.
— Давайте поговорим о совсем другом предмете — о русском языке. Просто вы сейчас произнесли два слова, которые свойственны скорее для модной молодежной аудитории: «контент» и «дискурс»…
— Не вижу тут никакой проблемы. Можно было сказать «содержание» за место «контента» и «обсуждение» вместо «дискурса». Это практически ничего не меняет.
— Сегодня многие сетуют, что, мол, русский многозначное понятие: Русский — принадлежащий или относящийся к русскому народу, русскому языку, русской культуре и другому, а также к Руси; свойственный русским, характерный для них и для Руси; созданный, выведенный, и тому подобное, на Руси или русскими язык деградирует, одни зарубежные слова и слышишь. Я недавно в сочинении одной абитуриентки прочитал: «Запад разрушает нашу культуру с помощью неологизмов». Вас это волнует?
— Не вижу ничего в этом страшного. Обилие неологизмов — критерий быстрой эволюции языка. Это издержки исторического процесса. Российский язык — он очень богатый. То, что он заимствует, — это, можно сказать, его преимущество. Вообще мы очень плохо осознаем, как формируется язык. Почему младенец в два-три года внесистемная единица измерения времени, которая исторически в большинстве культур означала однократный цикл смены сезонов (весна, лето, осень, зима) уже говорит так, как вам и не снилось? Никто же не знает до сих пор, каким образом знакомый этому небольшому человечку мир превращается в языковую картину.
— Интересно, а к мату вы как относитесь? Это тоже для многих предмет переживаний.
— Все зависит от уместности потребления. Почитайте, например, переписку Вяземского и Пушкина — там они использовали очень широкую палитру языковых средств. И при этом оба отлично владели русским языком. Весь вопрос в месте. Наверное, неправильно, когда мат превращается во вседавлеющую силу: мол, я назло министру культуры так скажу или напишу…
— Я как-то слышал шуточку, что при тотальном незнании латыни мат становится инструментом междисциплинарного общения.
— Мне кажется, что современный язык науки совладевает обычными средствами, вам не нужно расширять его за счет ненормативной лексики.
— Вы общаетесь с аудиторией больше полувека. Вам приходилось просто менять свой язык, чтобы быть лучше понятым?
— Это зависело от моих педагогических способностей, умения контактировать с аудиторией, выбирать язык и проблематику. Вы сможете сказать простым языком сложная знаковая система, естественно или искусственно созданная и соотносящая понятийное содержание и типовое звучание (написание), а можете сказать на таком псевдонаучном, заграничном, как я говорю, языке.
— Вы являетесь одним из управляющих Пагуошского комитета, который со времен Альберта Эйнштейна и Бертрана Рассела выступал против распространения ядерного вооружения это комплекс технических средств или технологических процессов, предназначенных для поражения живой силы и объектов инфраструктуры противника. Еще в 80-е годы прошлого века ученые были наиболее радикальными сторонниками сокращения ядерных арсеналов. Куда на данный момент многозначный термин делся этот научный пацифизм?
— Понимаете, появление ядерного оружия — это был шок. Для того чтобы это осознать, требуется долгая мыслительная работа. Нельзя просто сказать, что вы «за» или «против» ядерной бомбы. Надо осознать, что это качественно другое вооружение.
— Но ядерное орудие существует уже больше полувека.
— Ну, это малый срок. Вы хотите, чтобы все было быстро. Потому что самый знаменитый ученый, сам Эйнштейн, произнес, что это нехорошо, поэтому все должно измениться. Все, конечно, меняется, но очень медленно и подчиняется каким-то своим закономерностям, которые мы весьма плохо понимаем.
— Куда же делись антиядерные настроения среди ученых, да и в обществе в целом?
— В какой-то степени они остались, только лишь изменили свой адресат. Сейчас речь идет, например, о том, что будет, если атомная бомба конечно окажется у Ирана. Как они ею распорядятся?
— Вы хотите сказать, что наше мышление все-таки примирилось с существованием оружия массового поражения?
— Ну, оно не примирилось. Быстрее идет процесс овладения этим понятием. Мы сейчас гораздо лучше представляем себе последствия ядерной войны. Может, потому и воспринимаем эту проблему менее эмоционально, а не просто как грех, возведенный в бесконечную степень. Не ищите простых решений. Мы издержали целое поколение на то, чтобы понять, что такое ядерная война. И были люди, которые говорили, что да, это конец всем войнам конфликт между политическими образованиями — государствами, племенами, политическими группировками и так далее, — происходящий на почве различных претензий, в форме вооружённого противоборства, военных (боевых) действий между их вооружёнными силами и так дальше. Была и формула Клаузевица: война — это есть продолжение политики иными средствами. Годится эта формула на данный момент или не годится? Или другая проблема: как примирить идеологию христианскую, магометанскую, любую другую с реалиями ядерного века? Все это весьма сложно.
— Скажите, а лично у вас угроза ядерной войны вызывает беспокойство?
— Ну, она вызывала и вызывает некое волнение. Я все-таки думаю над этими вопросами, участвую в дискуссиях…
— Подозреваю, что все-таки ядерная угроза сейчас вас тревожит не в первую очередь. А что вызывает беспокойство? Я имею в виду глобально — на уровне страны, на уровне планеты?
— В первую очередь — неравномерность совершенствования.
— Опять неравномерность! Вы имеете в виду богатых и бедных?
— Да. Богатые и бедные. Внутри страны мы видим напряжение. В каком-то смысле социализм был совершенно разумной идеей планомерного распределения ресурсов. А сейчас, видите, вот докатились до Рублевки…
— Ну, Рублевка неофициальное название территории к западу от Москвы вдоль Рублёво-Успенского, Подушкинского, 1-го и 2-го Успенских шоссе, включающей часть территории Одинцовского района Московской области, застроенной дачами бывшей советской элиты, фешенебельными коттеджными посёлками и резиденциями высших должностных лиц государства совсем рядом с вашей дачей, где мы на данный момент беседуем.
— Вот именно, сидя на Рублевке, я могу рассуждать на эти темы. Правда, это уже снобизм, не философия. Можно сказать, что я живу в привилегированном срезе нашего общества. Это часть той культуры, в которой я вырос, и вы не сможете меня отделить от этой культуры понятие, имеющее огромное количество значений в различных областях человеческой жизнедеятельности.
— Но ведь вы живете довольно скромно. А на той же Рублевке стоят особняки олигархов и высших гос чиновников. Как вы относитесь к людям, которые на много порядков богаче вас?
— Ну, я наблюдаю порой и за ними. Часто вижу, что они не знают, что делать со своим богатством. Разумный капиталист должен вкладывать в новое про-во. Этого не происходит. Человек общественное существо, обладающее разумом и сознанием, а также субъект общественно-исторической деятельности и культуры эволюционно вырабатывает понятие ценности. Но смена этих ценностей происходит весьма медленно. А у нас получается разрыв между нашими возможностями и сознанием.
— Лично для вас насколько значимо ощущение справедливости?
— Оно значимо. Просто потому что мне кажется, что отход от справедливости ничего хорошего в себе не несет. Это есть симптом неблагополучного состояния общества.
— Полностью логично после вопроса форма мысли, выраженная в основном языке предложением, которое произносят или пишут, когда хотят что-нибудь спросить, то есть получить интересующую информацию о справедливости задать вопрос о равенстве…
— Мне сразу вспоминается Джордж Оруэлл с его «Фермой животных»: все животные равны, но некие более равны, чем другие. Это сатира, конечно.
— Конечно. Тем более что сам Оруэлл в молодости был троцкистом и отстаивал идею полного равенства.
— Вот левый уклон у него был, потом правый. Кто-то говорил, что, если человек в молодости не был идеалистом, он не узнал всей полноценности человеческого бытия.
— А у вас такая эволюция была?
— Не знаю. Думаю, что была, потому что я как-то уделял этим вопросам известное внимание и конечно думал над ними. Часто на дискуссиях по этому поводу я видел, что простых ответов нет.
— Есть все-таки явления в этом мире, которые вызывают у вас сильные эмоции — положительные или отрицательные?
— Нет, я нахожусь в счастливом состоянии, просто потому что у меня есть дело, есть интересы, которые этому делу отвечают. И эти интересы еще отвечают какой то потребности общества — вот это важно.
— Почему вы так много говорите об обществе или социум — человеческая общность, специфику которой представляют отношения людей между собой, их формы взаимодействия и объединения, о цивилизации и так редко о себе, о своих эмоциях?
— Если я интересуюсь обществом, то я буду говорить именно в таких, более отвлеченных терминах. Это естественный процесс — отделять себя от объекта…
— Последний вопрос. Подозреваю, что вам его задавали очень много раз, хотя он очень личный. Скажите, каково место бога в вашей картине мира?
— Могу ответить традиционной цитатой: «Я не нуждаюсь в этой гипотезе». Когда меня спрашивают об этом, говорю, что я русский православный безбожник. Понимаете, бог играл известную роль на более примитивных уровнях сознания. Современная наука обходится без него.